Она даже отпросилась на несколько дней с работы, чтобы поехать с ним в совместную деловую поездку. И скоро выяснилось, что она руководит всей его жизнью, а он не может ступить без нее ни шагу. Все чаще Джин спрашивала себя, что это означает, хотя в глубине души понимала: она влюблена в него, а он — в нее, и как только Мери поправится настолько, чтобы ей можно было сказать, супруги разведутся, и он женится на ней, на Джин…

Однако вместо этого он через шесть месяцев предложил ей работу. Джин не знала, как к этому отнестись. Она не хотела работать у него: она его любила и пользовалась взаимностью. А по его словам выходило, что эта работа открывает перед ней перспективы, о которых она сама давно уже мечтала. Джин будет делать все то же, что делала в последние шесть месяцев в порядке дружеской услуги Артуру: организовывать приемы, нанимать слуг, следить, чтобы дети были должным образом одеты, чтобы у них были хорошие друзья и заботливые няни. Он считал, что у нее потрясающий вкус — ему и в голову не приходило, что на себя и на Тану она шьет сама, что она сама обтягивает мебель в своей квартирке. Они с дочерью все еще жили в доме из железистого песчаника, рядом с надземной железной дорогой, проходившей по Третьей авеню, и Элен Вайсман все еще присматривала за Таной, когда ее мать уходила на работу. Если Джин согласится на предложение Артура, она сможет отдать Тану в приличную школу — уж он-то поможет с устройством девочки. Они смогут переехать в другое жилище: на Верхневосточной стороне у него есть дом. «Это, конечно, не Парк-авеню, — сказал ей Артур со своей обычной сдержанной улыбкой, — но несравненно лучше, чем Третья авеню». А когда он назвал сумму ее жалованья, она чуть не умерла от разрыва сердца. И это при том, что работа не представляла для нее особого труда.

Если бы у нее не было Таны, она, возможно, устояла бы перед искушением, справедливо полагая, что лучше не быть ему обязанной.